Если некогда я простирал над собой тихое небо и на собственных крыльях стремился в свои небеса;
– если, играя, я плавал в глубинах света, и птица-мудрость прилетала к свободе моей;
– и говорила мне так: "Взгляни, нет ни верха, ни низа! Всюду взмывай, вверх ли. вниз ли, – ты легкий! Пой! Перестань говорить!
– разве все слова не для тех, кто тяжел? Не лгут ли они тому, кто легок? Пой! Перестань говорить!"
Никогда еще не встречал я женщины, от которой желал бы детей, кроме той, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность!
Ибо я люблю тебя, о Вечность!
Если добродетель моя — добродетель танцора, и часто нырял я обеими ногами в золотисто-изумрудный экстаз;
Если злоба моя — смеющаяся злоба, ибо в смехе всё злое собрано вместе, но признано, освящено и оправдано своим собственным блаженством.
И если в том альфа и омега моя, чтобы всё тяжёлое стало лёгким, всякое тело — танцевало, всякий дух сделался птицей; и поистине, в этом альфа и омега моя!
Никогда ещё не встречал я женщины, от которой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность!
Ибо я люблю тебя, о Вечность!
В твои глаза заглянул я недавно, о Жизнь! Сверкало золото в ночи глаз твоих! Я устремился к тебе – ты попятилась от меня.
Вблизи боюсь я тебя, издали – обожаю. Ты, чей холод воспламеняет, чья ненависть обольщает, чьё бегство привязывает, чьи насмешки волнуют – кто не испытывал ненависти к тебе – сковывающей, опутывающей, соблазняющей, ищущей, обретающей!
Кто не любил тебя – невинную, нетерпеливую, взбалмошную грешницу с глазами ребёнка!
Куда влечёшь ты меня теперь, ты – верх совершенства и неукротимости? И убегаешь куда – сладостная и неблагодарная ветреница!
В танце стремлюсь за тобою я, по малейшему следу. Где же ты? Протяни мне руку! Ну, хоть пальчик один!
Здесь пещеры и дебри — мы же заблудимся вместе! Стой! Да, потише! Не видишь ли ты, как мелькают вокруг стаи сов и летучие мыши?
Ты сова! Ты летучая мышь! Ты хочешь меня дразнить? Где мы, где?
Зубки белые скалишь прелестно на меня ты без слов, и колют меня глазки из кудластых твоих завитков!
Я охотник — решай, кто мне ты: ловчий пёс или лань?
Ну, злая прыгунья, ко мне! Да живее, мигом! Ну-ка вверх! И барьер! Горе мне! Я и сам плюхнулся, прыгнув!
О, надменная, взгляни, я лежу, но не молю о милости! Нам бы с тобою бродить тропами более приятными, тропами любви!
Ты устала? Взгляни, вон овцы, и в воздухе завечерело: ну разве не сладко уснуть под звуки пастушьей свирели?
Ты валишься с ног? Я тебя понесу, опусти только руки! И если ты хочешь пить, скажи — я нашёл бы, чем тебя утолить, но тебе не до этой услуги!
— О, что за чертовка, плутовка, так ловко исчезла змеёю! Куда? Но от рук два пятна на лице горят, точно красные ранки!
Право, устал я изрядно, пасти твоих ягнят! До сих пор, ведьма, я пел для тебя, нынче ты завизжишь — у меня!
Будешь плясать, и ахать плётке моей вслед! Я не забыл-таки плётку? — Нет!».
Так отвечала мне жизнь тогда и при этом зажала изящные ушки свои:
«О, Заратустра! Не щёлкай так страшно своей плёткой! Ты ведь знаешь: шум убивает мысли — а ко мне как раз пришли такие нежные мысли.
Разумеется))) так и было задумано)) не зря же у Фридриха папаня был пастором))) библейская закваска проявилась)))))))